Пожалуй, если выразить мои впечатления от Питера в нескольких словах, это будут: простор, свобода, холод (причем скорее «темперамента», чем физический) и прозрачность.
По большому счету, город остался для меня чужим, мы прошли друг друга по касательной; при этом мне упорно кажется, что просто не было достаточного времени – и мест – принюхаться и подружиться; я увидела город экзотерический, в эзотерический же успела засунуть только самый кончик носа. Мне хотелось бы вернуться и познакомиться с ним как следует – кажется, мы могли бы подружиться, потому что именно к Питеру с его прозрачностью (не блеклостью, не серостью даже, а насыщенной глубиной холодных оттенков и настроений) лучше всего приложима моя любимая формула «безграничный простор и ничего священного», когда из недостатка внутренняя холодность и некоторая неуютность становятся основополагающими характеристиками бытия (и, надо признать, вполне гармонируют с внутренними состояниями на данный момент).
Город большой; в нем нет уюта Львова или помпезности Вены, да и на Киев он совсем не похож (строениями – иногда да, но не духом); он кажется в целом европейским, но при этом, глядя на отдельные постройки, думается: да, именно так должна выглядеть русская архитектура (даже если учесть, что я понятия не имею, как должна выглядеть эта самая русская архитектура).
Пожалуй, ярче всего Питер останется у меня стрелкой Васильевского острова (яркие пятна деревьев и рябь реки) и двориком с африканскими (наверное) божками; а в рок-пабе на Невском я написала вручную первую страницу своего романа.
Мне кажется, тут я окончательно замкнулась в своей автономности – и поэтому, быть может, смогла быть чуть более легкой для мира. Когда я вся в себе, ниточки с теми, кто обычно тоже считается частью меня, порываются, мне становится легче общаться с миром, не перекидывая ему канат, а просто раскрываясь.
Ввиду того, что все три дня у меня с утра болела голова (а может, и не поэтому, сложновато здесь найти причину и следствие), утренний город был для меня совсем суетным и неуютным, я ощущала себя в нем бултыхающимся в проруби инородным телом. Ближе к вечеру, впрочем, ситуация исправлялась, так что кроме эзо- и экзотерического Питера для меня есть еще и Питер утренний и вечерний: деловой, отстраненный, равнодушный, и – такой же холодный, но готовый сделать своей частью, принять к себе, остудить разгоряченное.
В первый день мы приехали чуть за десять утра (после суток в поезде, прошу помнить), первые свои рубли потратили, конечно, на карту города, которую я, против обыкновения, тут же сбагрила Кристине (что, впрочем, в конце поездки не помешало мне забрать ее себе как боевой трофей и еще один экспонат в коллекцию). Почесав маковки, мы отправились в метро, решив кинуть вещи в хостел (в результате заселились до официальных двух дня, повезло, можно сказать).
Про метро: жетончики железные, похожие скорее на монетки. А еще, как на киевлян, метро ДОРОГОЕ. И вообще транспорт: 27 рублей метро, 23 – троллейбус, в пересчете на гривны это будет где-то 8-9 (то есть, считайте, в четыре раза дороже).
Плюс, нас шокировали некоторые станции, на которых «проезжая часть» отделена от платформы стеной с вкраплением железных ворот, которые при прибытии поезда более-менее четко состыкуются с дверью в вагон, выходит такой себе прямой трансфер, печаль для самоубийц (хотя и «обычных» станций тоже хватает).
Переходы между линиями часто менее удобные, чем в Киеве, при этом мы то ли не попадали на час пик, то ли народ действительно распределен более равномерно и не толпится. Зато система «картографии» и оповещений в самом вагоне в Киеве более пассажиро-френдли.
Жили мы в дальнем конце набережной реки Мойки: выйдя на Гостином дворе, прошли приблизительно пол-Невского, завернули на нашу улицу и дооолго брели по ней. Поскольку сумки у нас были тяжеловатые, а в это время еще моросило что-то такое противное, трип вряд ли можно считать приятным, но на момент нашего выхода из хостела моросить уже перестало, и мы отправились в Исаакиевский (просто потому, что он был по дороге). Купили билеты в сам музей и заодно в некую «колоннаду», внутри упали на хвост экскурсионной группе. Впечатление можно описать тем самым – «вкусно, конечно, но не мартини… не мартини» - там не хватало уюта некоторых действующих храмов, а до того же собора св. Петра ему все-таки далеко. Слишком как-то пусто, не знаю, хотя экскурсовод все-таки несколько оживила просмотр. Потом мы отправились к колоннаде и тогда-то и узнали и что это такое, и почему на нее не стоит идти инвалидам и людям с сердечно-сосудистыми заболеваниями, про что предупреждает надпись на кассе: «колоннада» оказалась смотровой площадкой, окольцовывающий практически самый купол, и пока я до него долезла, мне уже хотелось только лечь и умереть. Надо, впрочем, отдать должное: вид оттуда и правда открывается замечательный.
После Исаакия мы отправились перекусывать и – в музей-квартиру Бродского. Но, опа, там нас ожидало разочарование: Бродский-то не тот! Уже на входе в дом я узрела табличку, оповещающую про деятельность тут И.И. Бродского, художника. Отправив свое недовольство ноосфере, мы сориентировались по карте и списочку маст-си и отправились в музей-квартиру Достоевского, где долго не могли понять друг друга с билетершей, потому что я упорно порывалась заплатить половину стоимости, а она фейспалмилась и не хотела брать с нас денег вообще. Та же история, кстати, повторилась и позже, но мы уже не удивлялись: на некоторых музеях прямо не написано, что для студентов не-РФ есть какие-то скидки, и при этом нам их делали (в Эрмитаже-то прямо сказано, что бесплатно для студентов вне зависимости от национальности, я уже говорила, как люблю быть студентом за такие вот вещи?).
К шести мы встречались с замечательной Ядой Л., которая провела нас в арт-кафе «Книги и кофе». Там и правда очень уютно, хотя на тот момент сесть было практически невозможно, впрочем, через некоторое время мы смогли даже это. Потом Кристина с Катрусей откололись, а мы с Ядой отправились на концерт, и вот тут надо бы сказать что-то отдельно восторженное, да не получается. Четыре джазовых музыканта, плюс мадагаскарец – скорее смуглый, чем темнокожий, с копной черных кудряшек и широченной улыбкой, невероятно обаятельный; пел Луи Армстронга, Putting on the Ritz, Боба Марли и последним – Come Together; он улыбался настолько заразительно, что не быть счастливым в тот момент было бы просто преступлением. После этого Яда окольными путями вывела меня до Невского, там я села на троллейбус, попросила кондукторшу сказать, когда будет Театральная площадь (которая, как написали мои милые дамы, весьма близка к нашему хостелу) и – лирическое отступление: я всегда страшно боюсь общественного, особенно наземного транспорта в чужих (да и в своем, если честно) городе, потому что никогда не знаю, когда выходить, что делать и куда бежать, если выйду не там; тогда же у меня не было карты, кондукторша под конец откровенно заснула, и мне было абсолютно, прекрасно, неимоверно чудесно все равно – редкое, и потому почти бесценное для меня переживание. Мне было просто хорошо, и было совершенно плевать, доеду я куда надо или не доеду, сориентируюсь или не сориентируюсь – как-то да будет. К слову говоря, кондукторша так и не проснулась, а про Театральную сообщила мне какая-то старушка, которая и сама на ней выходила.
Следующий день мы начали с путешествия почти на окраину, в музей Ахматовой на Автовом. В нем я поняла, что все маленькие литературные музеи в чем-то между собой похожи: там одинаково рады приходящим туда людям. Когда мы расплатились, смотрительница несколько раз попросила никому не рассказывать, что она что-то говорит, и радостным шепотом повествовала нам о каких-то интересных вещах или фотографиях, истории создания музея – в общем, было видно, что ей очень хочется поделиться, да не с кем, и потому на установленные правила ей, по большому счету, уже совершенно плевать. С ее легкой руки после этого мы поехали к Крестам – тюрьме, возле которой Ахматова отстаивала очереди, чтобы сделать передачи Льву, и «по мотивам» которой писала «Реквием». Вышли раньше, поблуждав по парку и расспрашивая прохожих, нашли там памятник Есенину, переползли по мосту Неву, покрутились вокруг Крестов и Финляндского вокзала и поехали на Васильевский остров – встречать Белку, которая оказалась еще более чудесным существом, чем это можно было предположить. Белка устроила нам небольшую экскурсию по острову, завела к африканским (по ее словам, предположительно, а я вот верю) божкам во дворике за Кунсткамерой (с которыми я устроила обнимашки).
Стрелка Васильевского – то место, которое безусловно заставило меня понять Бродского и разделить в каком-то смысле его интенции по поводу выбора места смерти. Там прекрасно. Там много воды, вид на всяческие архитектурные изыски, еще раз много воды – очень-очень красиво. А еще странная штука с предположительно настоящими носами кораблей.
Потом мы пешком окольными же путями отправились к Маяковской; Белка провела нас возле Спаса-на-Крови (я видела его уже предыдущей ночью, но это совсем разные вещи, я, кстати, упорно неправильно ставила ударение в слове «Крови») – как раз был закат, поэтому он предстал в весьма выгодном свете в прямом и переносном значении. Внутри там я так и не побывала, но, из всех храмов этот понравился мне больше всего, он – именно то пятно краски и тепла, которое в нужном месте оживляет город.
Посидев в Кофе-хаузе, мы расстались с Белкой (теперь я должна ей экскурсию по Киеву, или она должна мне приезд в Киев, как-то так), встретились с Ядой и отправились в театр – экспериментальный, «как и было сказано». Первый «акт» был скорее инсталляцией, чем собственно театром, второй – выносом мозга в лучших/худших традициях постмодернизма. Сначала актеры начали вполне бодро вещать какие-то около-философские диалоги, мы радостно оживились, потом… потом эти диалоги начали повторяться. Много. Часто. Очень много и с самыми незначительными вариациями. И так больше часа. Под конец зрители уже очень нервно ржали, Катруся, которая сидела ближе к входу, сказала, что сам постановщик, стоявший у дверей, тоже ржал; потом мы начали обмениваться словечками вроде «постмодерниииизм», «ризома» - постановщик, услышав «ризому», заржал еще громче, так что мы теперь с полным правом гордимся тем, что доставили удовольствие субъекту современного искусства, в кои-то веки поняв если и не смыл его задумки, то смысл отсутствия смысла в его задумке.
После театра мы с Кристиной и Катрусей отправились искать какой-нибудь паб, и в конце концов осели в Rock-Pub где-то в начале (конце?) Невского, и там у меня случилось второе локальное откровение, когда мне было абсолютно хорошо здесь-и-сейчас, в уютной обстановке, с пивом, фотками Моррисона, Меркьюри и ко вокруг и их же музыкой; в конце концов я достала тетрадочку и, кроме пары строк про Питер, записала таки немного своего романа – мне еще предстоит перечитать и оценить это, но, честно говоря, почти все равно, что там вышло, главное, что я все-таки сделала этот первый шаг.
Следующим утром, как и следовало ожидать, мы (вновь) проспали, и потому время у нас осталось только на Эрмитаж – тот его кусочек, который мы, собственно, и хотели увидеть. Никаких очередей с нами не случилось, случились только толпы школьников в гардеробе. Проскочив «а теперь давайте посчитаем, сколько раз здесь славят Петра Первого», мы поднялись на третий этаж к импрессионистам, дольше всего зависнув у Ван Гога; хотя там еще были прекрасные Моне, Ренуар, почему-то очень много Матисса, Гоген, Пикассо (включая более поздние работы, где совсем кубизм и которые потому в моем вкусе), Кандинский и – дада! – квадрат Малевича. Ван Гог, черт возьми, прекрасен. На что уж я люблю того же Моне, но даже он не вызвал такого восторга. Там были вот эти три картины и еще штуки четыре более ранних и потому менее интересных. "Куст" и хижины висят рядом, и "Куст", который можно увидеть в этих наших интернетах, кстати, не передает и десятой доли цветов оригинала. То же самое с "Арльськими дамами": на самом деле они очень-очень яркие и насыщенные.
Наш вагон оттуда сюда сначала был полупустым, заполнялся постепенно, но четвертая полка в нашей «ячейке» и боковые рядом так и остались пустовать, мы выехали в четыре, когда стало смеркаться, ближе к вечеру поезд совсем стал напоминать такой себе призрачный экспресс, полупустой, почти мистический; потом мистика пропала, мы играли в карты, плакались на отсутствие печенек и около двенадцати ночи, когда вырубили свет, читали при свете фонариков – чем еще заниматься философам посреди ночи…
