голые бабы; современное искусство

В Museum für Fotografie в Берлине выставка, посвященная Хельмуту Ньютону. И она на самом деле очень крута.

Обычно, когда говорят про объективацию женщины, имеется в виду ее излишняя деперсонализирующая сексуализация, но, глядя на его фотографии, я думала, что иногда эта объективация может достигнуть такой степени, что уже не будет иметь ничего общего с сексуальностью. На них – обнаженное женское тело, часто в провокационных позах, но это не имеет ничего общего с сексом (и даже почти не имеет с полом как таковым). Феминизм заканчивается там, где начинается постмодернизм: здесь женское тело уже не является знаком, отсылающим к сексу, к использованию (потреблению) пола, оно замкнуто на себе и вообще не отсылает ни к чему другому, кроме самого себя как объекта чисто эстетического. Эстетическая «объективация» настолько доведены до крайности, что половые органы воспринимаются имеющими не больше отношения к сексу, чем предметы интерьера или одежды на том же изображении. В этом, пожалуй, и есть мастерство и талант: чуть меньше эстетики, и изображения были бы пошлыми или «порнографическими» в смысле вызываемых чувств, но женщины Ньютона слишком совершенные эстетические объекты и рассматриваются исключительно как таковые. 

В Museum Berggruen неплохая коллекция Пикассо, я ходила и думала о современном искусстве (и хотя не надумала ничего, что уже не было бы сказано критиками, наконец-то начала эти вот мысли понимать).

Кубизм деконструирует, нарушает связи в пространстве для того, чтобы восстановить их по-новому, но уже не глазом, а умом. 

Обычно эстетика (особенно визуальная) устанавливает связи там, где их не было, а эстетика современного искусства направлена на отрыв от связей и бэкграунда сначала предметов (Сезанн), а потом и феноменов – пространства, материи, энергии. Они изолируются, вырываются из контекста и методами этого контекста подаются, как познанные апофатически, через отрицание того, чем они не есть – и что собственно является пищей для глаз повседневного восприятия. 

Что составляет сущность портрета? Изображение человека? Указание на него? До какой степени можно редуцировать это изображение, чтобы оно все еще оставалось портретом? Может портрет быть знанием об изображенном (пустые стулья ван Гога как указание на него самого и Гогена)? Если портрет не изображает, а указует, он начинает действовать по тем же законам, что и икона. Портрет превращается в знак. Современное искусство пользуется средствами имманентного для указания на трансцендентное. Чтобы связать их воедино, нужно либо религиозное чувство (чтобы поверить в то, что это возможно), либо ирония (чтобы признавать, что это невозможно, и все равно продолжать) – потому это искусство иронично. 

Цветные пятна или полосы на холсте (если автор действительно хотел ими «что-то сказать») работают по тем же принципам, что и портреты Пикассо (например), на которых лицо изображено одновременно в профиль и в фас – это попытка ухватить сущность вещи, перескакивая через доступное глазу – и, чем абстрактнее познаваемая сущность, тем абстрактнее доступные для ее выражения средства. 

Если сравнивать, например, кубизм и сюрреализм, то первый экстравертен, а второй интровертен. Сюрреализм (как и было заявлено им самим) препарирует подсознательное, углубляется внутрь; сюрреализм изображает сознание, содержанием которого является само сознание, в то время как кубизм и большинство последующих видов бесформенной живописи (те, где на пояснительных ярлыках в музеях вы можете прочитать об открытии атома, о материи и пространстве) направлены на познание окружающего мира, который и является содержанием сознания. Но в любом случае и там, и там по сравнению с классической живописью усиливается роль последнего, художник перестает быть «глазом» и начинает быть «мозгом». (Поэтому часто бывает, что на такие картины смотреть по-настоящему интересно только тогда, когда сам понимаешь, что, почему и зачем было сделано именно так).

Истинное Я (Этюд в упрощенных* тонах)

Попытки поговорить об истинном Я (оно же самость, оно же трансцендентальное эго и т.п.) упираются в старое доброе «о чем невозможно говорить, о том следует молчать». Поэтому я буду говорить не столько об истинном Я, сколько о том, почему же, собственно, об этом невозможно говорить (такой вот мета-нарративчик).

Вот есть, например, я (о том, что судить других со своей колокольни – гиблое дело – я уже поняла, поэтому теперь говорю исключительно о себе). Да, я.

И вот я, например, хочу – и стараюсь – быть хорошим человеком. Иногда это получается, иногда не очень: то ли я сама лажаю и меня грызет совесть (с хорошими людьми такое периодически случается), то ли вдруг оказывается, что с чужой точки зрения мои попытки быть хорошей выглядят, ну, недостаточно убедительно.

И нисходит на меня печаль великая, и начинаю я думушку думать, и говорят мне вдруг тогда: а нахрена стараться быть хорошим человеком, если это не ты?

Хм, чешу я затылок. А действительно. Зачем.

Доверять себе, зэй сэй. Истинное Я, в котором единственная опора, зэй сэй (причем «зэй» тут, вот подстава, не только в меру просветленные друзья, но и в меру просветленные японские учителя Дзен – то есть, просто отмахнуться не получится).

И, загоревшись энтузиазмом, начинаю я искать истинное Я. И пытаться доверять ему – то есть, себе.

(И я даже иногда это истинное Я нахожу, и даже иногда ему доверяю – но об этом чуть дальше).

А пока я пытаюсь его искать и пытаюсь ему доверять, происходит следующая штука: когда подходишь к делу логико-дискурсивно, ну то есть как я вот сейчас, например, и пытаешься понять и проанализировать, где то самое Я, концы с концами вообще перестают сходиться.

Потому что тут же встает вопрос: а кому, собственно, доверять? То есть – какому «я»?

Вот, например, мое желание быть хорошим человеком. Кем я хочу быть? Мое представление о хорошем человеке сложено под влиянием воспитания, философии, литературы, сериалов и тэдэ. То есть, вроде как можно сказать с уверенностью, что этот хороший человек, которым я хочу быть – это не истинное Я, а нечто привнесенное, заимствованное, чужая идея, и, пытаясь ее воплотить, я от своего Я отдаляюсь. Пока все логично.

Но кто поручится, что мое желание быть хорошим человеком – это не есть мое истинное Я, которому я как раз следую; и таким образом плевать, что я тянусь к чужой идее хорошего человека, эта идея может быть какая угодно, если желание ее воплотить – мое.

(А с другой стороны: точно мое? В какой мере мое? Опять же, откуда я могу знать? Ну, это если опустить то, что вообще говорить о чем-то как «своем» – это профанный уровень – нам можно, мы пока на нем).

Хорошо, допустим, я решаю, что «хороший человек» – это не я, и мы с ним расстаемся. Им я быть больше не пытаюсь. Что дальше?

Путешествие к центру Я продолжается, и под почвенным слоем «хорошего человека» находятся инстинкты, порывы, непосредственные реакции – то есть, на первый взгляд, более настоящая «я». И там обнаруживается говно. (Ну, ладно, я себе льщу, на самом деле там обнаружится просто унылое болотце с редкими какашками – но используем «говно» как средство художественной выразительности). И это говно, конечно же, начинает всплывать, как только я перестаю репрессировать его «хорошим человеком». И оно на самом деле не нужно ни мне, ни окружающим. Окружающим – ясен пень, почему, а мне – ну потому что на самом деле вот это вот говно – оно не намного более Я, чем «хороший человек». Мое говно по большей части – это недостатки темперамента, воспитания и самовоспитания; ни у одного человека истинным Я не будет говно, просто у некоторых слои оного слишком обширны – настолько, что до Я докопаться не получается. Я не вижу смысла проявлять говно только потому, что оно (и то не факт) лежит чуть ближе к моему истинному Я, чем идея хорошего человека. 

А дальше начинается самый забавный виток парадокса. Потому что в каком-то смысле я знаю, какое мое истинное Я. Но – внимание, фокус начинается: я на самом деле не «знаю», какое оно – я могу им быть (или нет – обычно нет). Изредка, в соответствующих обстоятельствах: иногда во время особо удачных медитаций и после хорошего занятия йогой, иногда – когда прочитаю/посмотрю что-то особенно впечатляющее и мозгопрочищающее, иногда – просто когда звезды складываются в мою пользу. Я могу быть своим истинным Я (или, поскольку я всегда есть Я, правильнее будет сказать, я могу не быть ничем другим, внешним) – на практике. 

Но я не могу в теории знать, какое оно, это Я, и стремиться к нему без того, чтобы это стало фальшивкой, симулякром. 

Дао, выраженное словами, не есть истинное Дао, ага. Истинное Я, которое я пытаюсь втиснуть в логико-дискурсивные рамки, тут же становится либо идеей «хорошего человека» (я просто меняю тот набор положительных качеств, которыми я хочу обладать), либо отрицанием «хорошего человека». Это все слова, слова.

Это, в общем, действительно как в медитации: можно добиться состояния внутреннего безмолвия, бытия своим истинным Я, но, как только думаешь «о, я ни о чем не думаю», пытаешься понять, какое оно, что оно – это значит, что ты уже выпал, ты уже не в нем.

И когда превращаешь истинное Я в морковку перед своим носом, то эта морковка уже также не есть истиной. Ну вот что, от того, что я знаю, что мое истинное Я мудрое и спокойное – я становлюсь мудрее и спокойнее? Нет, просто начинаю очень глупо звучать со стороны. А когда я говорю себе: ты должна стать мудрой и спокойной – чем это «мудрая и спокойная», которая на самом деле Я, отличается от «мудрого и спокойного» в исполнении какого-нибудь Алешеньки Карамазова, которому я, допустим, пытаюсь подражать? Ни на слух, ни на слово, ни на мысль даже – ничем.

И в этом проблема практики (представляем на пальцах): когда я говорю себе: «иди помедитируй, чтоб побыть своим истинным Я», то заставить себя пойти и помедитировать бывает сложно просто потому, что я думаю: вот этой медитацией не работаю ли я опять на видимость того, кем я хочу быть? На такую вот просветленную философшу, которой море по колено,  которая все понимает и любит мир – короче, опять на некую постороннюю мне идею? Но, не делая этого, не работаю ли я на другую – просто противоположную этой – идею, которая опять же не есть Я?

Совет «доверять себе» на логико-дискурсивном уровне херовый просто потому, что я не знаю, какой же себе доверять.

Самые поверхностные привнесения можно отделить, конечно. Но сам факт моей привязанности к этим привнесениям, идентификации с ними, можно равным образом представить и как другое привнесение, и как проявление истинного Я. Логикой невозможно до конца разобраться, где «я», а где «привнесение», критериев нет, и не только рассудок, но и интуитивные порывы подвергаются тому же сомнению: какие из них мои по-настоящему – если, что часто бывает, инстинкты подсказывают разное?

Если пытаться думать об этом, в общем, выходит херня на постном масле. 

Если пытаться это делать, конечно, в совете «доверяй себе» – вся мудрость и просветленность Дзен.

Но «делать» – это уже (духовная) практика, это пребывание внутри парадокса, в котором ты одновременно знаешь и не знаешь свое «Я», это, по сути, медитация на «Я», результатом которой должно быть не то, чтобы я могла сказать, «я такая, такая и такая, и буду я теперь такой», а чтобы в каждый конкретный момент я думала и действовала, как Я, а не как симулякр/персона.

Должна сказать, впрочем, что, хотя описание своего «Я» пост-фактум, когда я уже выхожу из состояния бытия им, помогает слабо, по-настоящему помогает память о «Я» – это вот как раз может стать частью медитации и поиска. То есть, единственное, что можно знать о «Я» – и что нужно о нем знать – это то, что оно есть (когда сомневаешься в этом, практика становится несоизмеримо сложнее).

И хотелось бы подытожить это каким-то оптимистичным положением типа «ну, это можно тренировать», «этого можно достичь», «все впереди» – но, ясен пень, это только не-я и способно сказать: Я нечего тренировать, у него ничего не впереди – оно просто есть, уже, в любой момент, где-то в тихом уголке того бардака, что мы считаем собственной личностью.

* В упрощенных – потому что вторая по сложности версия требует изложения философски-религиозных бэкграундов, которые заняли бы слишком много места и которые я надеюсь плавно транспортировать в свою повесть/роман/что у меня там, а третья по сложности версия сводится либо к какому-нибудь удару по башке в стиле дзенских коанов, либо вот к Витгенштейну. 

самопознание и кучки дерьма

Один из самых интересных уровней в игре под названием «самопознание» случается, когда человек обнаруживает свой личный первородный грех, радикальное зло, скелет в шкафу, кучу пахучего дерьма посреди чистенького дома души.

Это только так кажется, что нормальное (читай: в меру самокритичное и недовольное собой) существо склонно в первую очередь обращать внимание на свои недостатки и недооценивать достоинства. Обращает, конечно, но все же большая часть этих недостатков – поверхностные, как «я ленивая» или «я не умею общаться с людьми» или «я легко раздражаюсь». Это такие попсовые недостатки из общепринятого набора, мне номер один, три и пятнадцать, пожалуйста, бумажки с надписями в шляпе, из которой каждый черпает горстями. В них легко признаваться если не окружающим, то себе, и они часто ложатся в основу взаимодействия с внешним миром. Собственная лень, например, действительно иногда способна причинять серьезные страдания, но чаще ее гордо несут перед собой, как знамя, собирая под него товарищей по несчастью, с которыми можно обмениваться опытом безуспешной борьбы с собой; в каком-то смысле общие или схожие недостатки – едва ли не основа человеческого взаимопонимания, залог способности к сопереживанию.

Но это все наносное, а вот когда дело доходит до важного, до «глубины души», тут, пожалуй, (почти) каждый верит, что он хорош, что он обладает – хотя бы в потенциале – множеством достоинств, которым, быть может, просто не дают развиться не менее многочисленные недостатки. В этой игре зло, как повелось, есть всего лишь недостаток добра. Лень – недостаток воли (но она у меня есть и я могу упорно трудиться), раздражительность – нехватка сдержанности (но я могу быть мягче и спокойнее).

Куда сложнее обнаружить в себе зло подлинное, субстанциальное, если угодно, которое не является нехваткой чего-то – а просто есть само по себе. Лежит себе спокойненько где-то в фундаменте личности вместе со всеми этими реальными, потенциальными и выдуманными достоинствами и дополняющими их недостатками, воняет, но в глаза обычно не бросается.

Мое радикальное зло (впрочем, подозреваю, всего лишь одно из радикальных зол) выразил всем известный мужик сотню лет назад: пока свет с упорством, достойным лучшего применения, решает провалиться, я продолжаю пить свой чай, да в количествах, которым любой британец позавидует.

Так что вот она, достоевщина в ее наиполнейшем раскрытии. Находишь в себе кучку дерьма, которую и выбросить-то толком нельзя – и остается только тыкать в нее временами палочкой, морщиться брезгливо и отодвигать потихоньку в подполье (втайне надеясь, что ее там сожрут мыши – и что не придется в этом подполье проводить слишком много времени).

шоколадное мороженое и страдание непостоянства

Одна из самых больших ловушек, причина тех вот проблем, существующих только в голове (а других на самом деле и нет) – это сравнение (хорошего) с лучшим.

Представьте, что вы всю жизнь ели что-то вкусное, например, итальянскую кухню – но без десерта. Вообще никогда не пробовали ничего сладкого, ну или там шоколадку когда-то в детстве. Смутно знаете, что это, наверное, вкусно, но исключительно по рассказам других, и попробовать, может, и интересно – но зачем, если от сладкого к тому же толстеют, от шоколада случаются прыщи и вообще у вас на него вполне может быть аллергия.

И вот внезапно вам дают шоколадное мороженое. Очень вкусное шоколадное мороженое. И вы жрете его некоторое время – все еще опасаясь за фигуру, но, в общем, не слишком сильно. А потом мороженое заканчивается, и вы снова едите итальянскую кухню или что вы там ели до этого.

Итальянская кухня от этого не стала менее вкусной, конечно же. С ней все в порядке. Но вот вы уже попробовали шоколадное мороженое, и вы хотите еще, и вы остро ощущаете нехватку шоколадного мороженого в своем меню и не хотите удовлетворяться простой едой без десерта. Более того, если вам сейчас подсунуть какую-нибудь вафлю, ее вы есть уже тоже не захотите, потому что, опять же, попробовали шоколадное мороженое, по сравнению с которым все остальное совсем не такое вкусное, а, значит, нет смысла и тянуть в рот (впрочем, через некоторое время станет понятно, что на шоколадном мороженом свет клином не сошелся и вполне можно попробовать ванильное или даже какой-нибудь шоколадный тортик – но все равно не вафли).

И итальянская кухня все такая же вкусная и питательная, и от нее все еще толстеют меньше, чем от сладкого (ну, допустим) – вся проблема в том, что вы уже попробовали шоколадное мороженое, поэтому знаете теперь, чего вам не хватает, и переживаете эту нехватку как самое настоящее страдание – но не потому, что действительно страдаете, а потому, что сравниваете с предыдущим состоянием. Достаточно было бы прекратить думать про мороженое, и все стало бы зашибись, как оно на самом деле и есть – но в этом опасность всех и всяческих яблок познания: раз откусив, от знания об этом вкусе (и, соответственно, желания повторить) уже никуда не деться.

И так устроен человек, что совету не пробовать мороженое никто не последует – а научиться потом довольствоваться обедами без десерта ой как не просто.

Вот она, первая благородная истина, страдание непостоянства как оно есть.