философия vs академическая философия

Я читала книжку «Античная философия и духовные упражнения» Пьера Адо и думала: как жаль, что нас не заставили прочесть ее где-нибудь в октябре первого года обучения – она бы многое прояснила (или нет, допуская, что все всегда случается своевременно).

Если припомнить выражение, что хорошие книги говорят о том, что мы и так уже знаем, то эта послужила готовой формулировкой того, что я чувствовала давно: что не так с нашей академической философией, чем она отличается от настоящей философии и почему из всего того, что мы изучали, мне всегда были ближе, например, экзистенциалисты или около-религиозная философия – та, которую я для себя определяла как меняющую что-то во мне, в моем взгляде на мир.

(Правда, я поняла еще, что дело абсолютно не в самом по себе философе или течении, а только в нашем с ними взаимодействии и внутренней готовности – или желании – войти в нужный для изменений резонанс, который может случиться и от Гегеля, и от какой-нибудь аналитической философии, если подходить к делу всерьез).

Главная мысль Адо такова, что в античное время философия была, собственно, «духовным упражнением» и была призвана формировать не просто взгляд на мир или знания, а жизнь, ценности, поведение – в общем, менять всю систему бытия человека в мире и с миром, и в этом деле теоретическая часть была важна лишь постольку поскольку была базисом того, что человек должен был по-настоящему понять и исполнить (почти как в буддизме, в общем, где вопрос о создании мира не имеет значения, ибо важно то, что относится к «практической» стороне дела, и сама практика – медитации в буддизме или медитации как размышления и сосредоточения в западной культуре).

Мне близко такое понимание философии: оно объясняет и то, что в ней для себя вижу и хочу брать я сама, и то, почему всякие гегели оставляли меня абсолютно равнодушной, и даже то, чем отличается философия не только от этой нашей истории философии, но и от кухонного философствования, которое тоже направлено на «практику», но при этом не обладает достаточной в том числе и теоретической базой для того, чтобы эту практику полноценно в жизнь воплощать.

Ввиду этого всего академическая философия, или скорее изучение философии, имеет несколько очень важных недостатков.

Первый – это вот то самое, сформулированное у Сэлинджера:

«Мне кажется, все это не так уж меня бы расстроило, если бы хоть один раз - хоть р_а_з_о_к - я от кого-нибудь услышала пусть самый маленький, вежливый, мимолетный намек на то, что знание д_о_л_ж_н_о вести к м_у_д_р_о_с_т_и, а и_н_а_ч_е это просто возмутительная трата времени, и все! Как бы не так! Во всем университете никогда никто и не з_а_и_к_н_е_т_с_я о том, что м_у_д_р_о_с_т_ь - это цель всякого познания. Даже само слово "мудрость" и то почти не упоминается».

Знания ради знания – это как пассажиры в метро где-нибудь в Китае или Индии, когда нужен тот самый полуанекдотический утрамбовщик, своим пузом впихивающий людей в вагон. И никто не скажет о том, что на самом деле тебе вообще можно не спускаться в метро, потому что у тебя есть, например, велосипед – или же ты и вовсе можешь пойти пешком, подышав свежим воздухом и насладившись красивыми видами, а не пытаясь впихнуть в свою голову как можно больше имен, дат и бессвязных философских концептов. 

Философия (пусть даже академическая) в идеале должна показывать путь, учить человека ходить или пользоваться велосипедом, а вместо этого чаще всего человек начинает утрамбовывать в свою голову китайцев.

(Хотя, нельзя не признать, что и академическая философия все-таки работает как указатель дороги – другое дело, что куда хуже, чем могла бы, и совсем не говорит о том, что на самом деле она должна делать именно это, а не что-то другое).

Второй недостаток тот, что, если даже каким-то образом студент хотя бы интуитивно понимает, для чего ему нужны получаемые знания – он с трудом может отследить свой прогресс и увидеть результат. Даже если ты знаешь, куда идешь, то едва ли можешь понять, как и какими темпами.

Дело обстоит точно так же, как с физическими упражнениями. Я вот, например, смогла заниматься зарядкой только где-то на первом курсе универа: именно тогда я с удивлением обнаружила, что, если я регулярно отжимаюсь на тех занятиях, до которых дохожу, на следующих я могу отжиматься уже больше; до этого то, что, занимаясь спортом, человек действительно что-то тренирует и улучшает в себе, казалось мне информацией абсолютно умозрительной и не имеющей ко мне непосредственного отношения.

С мозгами все так же, но отследить прогресс в нашем деле почти невозможно: да, я могу к четвертому курсу заметить, что мне стало легче писать и читать тексты, но это произойдет уже исключительно пост-фактум, никакого постепенного роста, никакого наращивания темпов или умений, просто ты входишь в это дело (поступаешь в универ) и выходишь: если так и не понял, зачем эти знания нужны – академической воблой, или – если понял – либо с целым комплексом психологических и духовных проблем, либо чуть более просветленным (в зависимости от того, теми ли упражнениями занимался и не надорвал ли пару мышц – но вообще обычно и то, и другое поставляется в комплекте, потому что не надорвать себе ничего при отсутствии тренеров и регулярных сознательных упражнений просто невозможно).

Если с первым недостатком еще можно хоть как-то пробовать бороться, то здесь остается только смириться (расслабиться и получать удовольствие). И продолжать упражняться, конечно.

Умение объяснить сложные вещи простыми словами – это показатель понимания, когда речь идет о студентах, и неотъемлемая черта хорошего преподавателя (каких у нас, увы, было меньше, чем хотелось бы).

Из наших хороших преподавателей можно выделить два достаточно ярких типажа.

Преподаватель М1 имеет резервуар знаний, он черпает из него, готовит красивые суши и сервирует их студентам. Вкусно, спасибо, отлично, наелись. У М2 резервуар меньший, из него он тоже строгает суши, которыми, вполне возможно, и не наешься (потому что выходит их меньше, конечно). Но при этом, если у М1 резервуар и все, то у М2 – двери на кухню за спиной. Он накормит суши, а потом скажет: ну вот, собственно, двери, можете идти, а можете не идти, как хотите, но, если пойдете, будут там вам и суши, и какао с чаем, и ключи от квартиры, где деньги лежат (ясное дело, на самом деле он этого не говорит, но это слышится). М2 умеет заинтересовывать, а М1 умеет отлично объяснять – но не заинтересовывать. 

Есть преподавание наполняющее, насыщающее, а есть преподавание указующее. Я не берусь оценивать, какое из них на самом деле лучше: скорее всего, они просто нужны для разных случаев – хотя инстинкт, конечно, подсказывает, что лучше то, где двери на кухню, особенно на специальностях, где речь может идти не только о знании, но и о чем-то-вроде-мудрости.

Медитация призвана восстанавливать в системе прозрачность, симметрию и гармонию – настройки, которые являются дефолтными, но постоянно сбиваются в процессе эксплуатации прежде всего по вине пользователя, который не выполняет технику безопасности в агрессивной загрязненной среде.

Этот уровень функционирования является средним, промежуточным между какофонией эмпирического эго и Абсолютом глубинного я (я есть Брахман), в котором Я это уже Все. Как любой трансферный уровень, прослойка между тем и этим, это уровень наибольшей динамики, внесения изменений, гармонизации и настройки.

Сосуд, который вмещает истинное Я и который является не только нашим телом, но и нашей личностью, на самом деле прозрачен. Свет, цвет и ветер проходят сквозь него в обе стороны, циркулируют между Я и Всем, и эта сообщаемость как раз и обеспечивает узнавание: Я узнает себя во Всем и таким образом осознает себя, осознает свою истинную природу и сущность. Эти потоки ветра и света – это и есть, собственно, та энергия, с которой работает в том числе йога, на уравновешивание которой – в статике – направлены поза лотоса и ей подобные. Когда система замкнута и разомкнута там, где ей полагается, то это что-то вроде электрической цепи – ток течет, лампочка включается и система обретает свою прозрачность, мир проникает в нас – хотя бы даже звуками, криками детей на площадке под оком, хлопаньем крыльев голубей, музыкой у соседей сверху, светом под закрытые веки, и, прозрачные, мы осознаем – или, вернее, ощущаем – себя частью этой большей, всеобщей системы, мира, и таким образом приоткрываем дверь к абсолютной полноте, к единству Я и Все, которое никогда никуда на самом деле не девается, не прерывается – просто перестает быть очевидным, когда сосуд замутнен.

амбиции и полный стадион народа

С амбициями и требованиями к себе дело обстоит так: никто никогда не может потребовать от себя больше, чем он способен исполнить, чем в него заложено этого исполнения хотя бы в потенциале. Почти как с онтологическим доказательством бытия Божьего: наибольшее, наисложнейшее, что ты можешь для себя помыслить, и будет твоей планкой. 

Представим себе стадион, на котором происходит некое спортивное состязание. 

Вот есть само здание стадиона. В нем беговая дорожка – это то, куда мы отправляем себя чего-то достигать. Для наглядности положите возле этой дорожки линейку, деревянную или пластиковую, кому как больше нравится, но обязательно с четкими делениями, которую мы прикладываем ко всем своим достижениям. Есть бегун. Есть трибуны: куча болельщиков, глупых и раздражающих иногда людей, хотя им весело, так что пусть тоже будут. Есть судья. 

И вот бегун начинает бежать, и (метафора вполне проста) он – это наши требования к себе, амбиции, желания, линейка – наполеоновские планы и их худшее или лучшее исполнение, а судья – ну, он и в Африке судья. 

Проблема людей, которые чего-то хотят и куда-то стремятся, заключается в том, что они отождествляют себя с бегуном, в то время как на самом деле они – весь спортивный комплекс в целом: и стадион, и трибуны, и линейка, и болельщики, и бегун, и судья – все это сразу и еще пролетающий сверху срущий на болельщиков голубь. Человек, его «я» включает в себя и мерило, и судью, и исполнителя, который раз за разом загоняет себя до полусмерти, падает жертвой судейского произвола, никак не может на линеечке показать нужный результат – но не только его. 

И, раз так, раз я такой крутой и всеобъемлющий, можно было бы сказать, что ну его к черту, в принципе, этого бегуна, если он – это только малая часть, а «я» – такой отличный большой стадион. Зачем бегать, может, пусть вон болельщики подерутся, а судья напьется и заснет под лавкой и будет всем счастье? 

Но все же бегуна не стоит лишать работы, и как раз потому, что «я» – это весь стадион. Не зря же построили целый стадион, в конце концов! И спортивное мероприятие тоже проводится не зря. В нем все на своих местах. Бегун на то и бегун, чтобы бежать, судья на то и судья, чтобы судить, болельщики для того там собрались, чтобы орать и веселиться (и упиваться в хлам). Ну и мерка, конечно, куда же без нее. В конце концов, когда бегун бежит, на него попросту интереснее смотреть. 

Это все не случайно и это все надо, так работает система в целом, в целостности – просто не надо забывать, что вот эта вот «целостность», которая включает в себя все и сразу – именно это и есть «я», а не несчастный загнанный бегун и не кто-то еще из собравшихся на стадионе людей. 

Нельзя потребовать от себя больше, чем ты можешь исполнить, потому что ты включаешь в себя и бегуна, и судью, и даже саму мерку. Но, и злиться на бегуна, если он не выдает нужный результат, смысла нет никакого – просто шоу маст гоу он.

Про Свет и Тепло

Принцип разделения, куда более фундаментальный и всеохватывающий, чем всякие инь-ян, небесное-земное, светлое-темное – это дихотомия Света и Тепла. Они не отрицают друг друга и не взаимоисключают, и именно поэтому найти то или другое в тех или иных сочетаниях можно в куда большем количестве явлений и людей. 

Например, быть светлым или теплым может счастье. Счастье светлое – это, например, когда идешь по улице, слушаешь музыку, дует легкий ветерок, и тебе вдруг становится невероятно свободно и просторно, будто и ты сам – тоже ветер, и все твои проблемы – на самом деле поверхностные, проходящие, а с тобой и миром все правильно, именно так, как должно быть. Это счастье бытия. Счастье теплое же – это счастье со-бытия, потому что испытать его можно, когда обнимаешь друга после долгой разлуки, или когда просыпаешься в постели любимого человека, воскресенье, никуда не надо идти, солнце пятнами на обоях, и ты переполнен любовью, нежностью, радостью – собственно, теплом, которым, к тому же, хочется поделиться. 

Вот так вот есть и люди – Свет и Тепло – хотя, конечно же, это не исчерпывает всех возможностей того, кем и чем могут быть люди, да и чистые эти типы не так уж часты. 

Самое главное и важное, что можно сказать про Свет – он просто есть. Просто быть – это его глубинная, онтологическая характеристика, его сущность. Свет не то чтобы холодный, но он и не греет (это уже дело Тепла), он сосуществует с вещами, освещает их, соприкасается с ними, но на самом деле глубинно равнодушен к ним. Вещи проявляются под его лучами, Свет способен вскрывать самую их сущность (в этом никто не заменит человека-Свет), и сам он тоже проявляется «на фоне» этих вещей. Но Свет бесплотен и неуловим – в отличие от вещей – он всегда проходит по касательной, никогда ни с чем не смешивается, не вступает в настоящее взаимодействие – и поэтому с вещами (и другими людьми) человек-Свет сосуществует всегда как бы на немножко разных уровнях, в разных плоскостях. Человек-Свет никогда и ни в чем не теряет своей подлинности, но он не способен на настоящее взаимодействие, он всегда чуточку вне мира вещей, людей и событий. Он будет светить вне зависимости от того, будет ли ему, что освещать, и если да, то что именно. Свет просто есть. 

Тепло можно представить себе как резервуар с раскаленной лавой в недрах земли. Если свет везде и нигде одновременно, он распространяется, то Тепло имеет определенную форму, плотность и насыщенность, оно – замкнутая система, тогда как Свет – разомкнутая. В то же время Тепло способно по-настоящему и на одном уровне взаимодействовать с тем, что его окружает. Оно сообщает свое тепло окружению. Если Свет равнодушен, то Тепло самодостаточно, потому что ему нравится делиться, нравится согревать, но оно неуязвимо ввиду своей целостности. Человек-Тепло по-настоящему и с удовольствием общается с другими людьми, организует пространство, он дружит, любит и заботится, он вникает и проникает, и, обладая полнотой, изобилием, он делится тем, что он есть. Человек-Свет освещает, пронзает, вскрывает глубины, противится фальши и проявляет истинную сущность, но при этом сам скользит по поверхности; человек-Тепло же позволяет по-настоящему быть рядом, взаимодействие с ним – это не внезапный удар, но всегда притирка, в каком-то смысле срастание – с ним можно быть по-настоящему близким. 

Для человека бытие Светом или Теплом – это уровень глубинный, онтологический, уровень максимальной полноты, реализации идеи «Я», которое таким образом переходит в «я есть Брахман» – там просто не может что-то быть неправильно или ущербно. Но, помимо этого, человек существует – в грубом приближении – еще как минимум на двух уровнях. Средний, промежуточный, можно условно определить как уровень бессознательного; самый поверхностный, наносной, неподлинный, но при этом находящийся в повседневном употреблении и чаще всего ассоциирующийся (зря) с «собой» – это уровень эмпирического эго. Идеал – в целостности этих слоев, добиться чего возможно, если каждый из них реализует соответственно свою идею и свою полноту. На более поверхностных уровнях, происходят жизнь, динамика, развитие – но там как раз возникают проблемы, значительная часть которых порождена тем, что человек зацикливается на эмпирическом эго и начинает считать, что его «Я» к нему сводится. На верхних уровнях у Света и Тепла специфические проблемы. Главная опасность для Света – это скука, для Тепла – перегрев. 

Поскольку онтологическая природа Света такова, что он просто есть и он глубинно равнодушен, Свет может отказаться играть в те игры, которые ведутся на среднем и поверхностном слоях и попытаться остаться Светом везде – то есть, протащить свое равнодушие, свое всепроникновение и ни-к-кому-не-прикосновение на верхние уровни, на уровни реального сожительства с людьми, принятия и реализации решений. Таким образом Свет сохраняет свою подлинность, за что его безусловно ценят, но при этом он ограничивает сам себя, ибо по-настоящему интересно становится, только если играть по правилам, если давать телу быть телом, если переживать и сопереживать, если быть с людьми, если творить. Глубинный уровень – это бытие, но уровни верхние – это жизнь. Свет не живет, он продолжает просто быть, и потому для других людей он одновременно необходим и чужд, а для себя – скучен, ведь, если глубинному «Я» и не нужно ничего, кроме как быть, то человек, который каждое утро просыпается в своей кровати, делает какие-то дела, общается с другими людьми, никак не может просто быть и не ощущать при этом ужасной скуки. 

С Теплом же все чуточку очевиднее: на среднем уровне с ним случаются пересыхания, перегорания, ржавчина, излишнее трение и сухость. Если разогретую землю не поливать, она может превратиться в пустыню, если Тепло не выпускать из резервуара, резервуар взорвется. Человеку-Теплу может грозить эмоциональная невоздержанность, навязчивость в заботе, излишняя импульсивность («горячечность»). Самые поверхностные, внешние проблемы Тепла – это копоть на резервуаре, и решаются они обычно сами собой. А вот перегрев нужно предотвращать, и на эмпирическом уровне для таких людей забота о других, супруг(а), куча детей, большая собака, десяток друзей и еще какой-нибудь бурный активизм – это просто соблюдение техники безопасности: Тепло всегда имеется в избытке, и избыток этот нужно реализовывать.

Главная проблема моего письма заключается в том, что у меня нет динамики – лишь статика. Я могу сказать то, что я думаю, как я вижу в этот мир в данный конкретный момент – но я никак не могу рассказать о том, как я пришла к этому, почему получилось именно так. Мне все кажется, что я буду бессовестно врать, если не скажу сразу в лоб ответ, который я знаю для себя, и буду тянуть и пытаться героев с читателями подводить к нему, когда на самом деле все яснее ясного. А ведь это подведение, этот поиск – это и есть сюжет. Вот почему мне никак не удается сконструировать сюжет. Каждая моя попытка сделать это упирается в то, что у меня есть ответ.

На что у меня нет ответа?

Да на все, на самом деле. Но когда я пытаюсь уцепиться за какую-то мысль, мне кажется, что все просто и понятно.

Я не знаю, на самом деле, почему и зачем писать. Я не знаю, как побороть скуку. Я не знаю, как жить с собой. Я не знаю, как жить с другими людьми.

Я учусь этому, мало-помалу, по капле, и когда проблема не встает ребром, я стараюсь просто не думать о ней и уж тем более не пытаться анализировать, действительно ли у меня есть ответ и что это за ответ. Иначе все, пиздец. Бездны, пучины депрессии, не выдержавшие столь пристального вглядывания в них, отвечают мне своим безрадельным вниманием, и тогда уже точно не до письма – хочется просто лежать и умирать (хотя, в прошлый раз мне удалось таки что–то написать, и это привело даже к неплохим – не писательским, впрочем – результатам).

О чем же я могу говорить тогда – на самом деле?

Пожалуй, об этом же. О скуке, о нерешительности и нерешенности, неразрешенности, неразрешимости, о живности, о жимолости, о живости, о святости, о старости, о смерти, и вновь о скуке, ибо ничто не навевает скуку большую, чем смерть, которая и таится на дне вещи – каждой вещи – на которую мы смотрим, когда нам скучно.

Казалось бы, нет смысла говорить о скуке после "Тошноты" Сартра – но все дело в том, что его ответ – это не ответ. Даже в лучшие мои времена, когда я была молода и наивна, я понимала, что это ни хрена не ответ, что он просто уходит от вопроса в угоду своей философской доктрине (как сделал и Достоевский, столько внезапно наставив на пусть истинный Раскольникова буквально на последней странице) – и мне всегда казалось это страшным читерством, как философской, так и писательской трусостью. Неумение признать, что на самом деле ты не знаешь ответа на тот вопрос, который пытаешься решить – это страшно. Но, быть может, только в этом на самом деле и заключается смысл писательства. Говорить о том, чего сам не знаешь, потому что любое знание, высказанное словами, приводит к ненастоящему дао и Витгенштейну, в общем, не имеет решительно никакого смысла – потому что, может быть, не только я, а и ни один писатель не может сказать ничего из того, что он на самом деле знает (или думает, что знает, я не настолько самонадеяна) – может говорить лишь о том, чего не знает и сам, надеясь лишь на то, что где-нибудь на последних страницах это знание само собой выскочит из его строк, помашет рукой и читателю, и ему, и он успеет поставить точку раньше, чем это знание превратится в занудство.

Несколько рандомных мыслей насчет Евромайдана (или очередная история "почему я там бываю")

Честнее всего будет сказать, что «я дерусь просто потому, что дерусь».

Я студент, творческий неудачник и, по «Истинноверующему» Хоффера – еще пара-тройка наиболее революционно опасных «категорий». Сама природа вещей располагает к тому, чтобы мне хотелось революции: это что-то интересное. Важное. Впечатляющее. Что-то, чем можно быть захваченным. Подозреваю, не самый политически обоснованный (и вообще не самый умный) мотив, но именно он более всего соответствует действительности. Именно будучи «студентом», я ловлю себя на вполне искреннем желании настоящей революции с блекджеком и шлюхами, а не этих унылых плясок с бубнами на Майдане – хотя прекрасно понимаю, что философски-гуманистичная часть меня пришла бы в абсолютный ужас, если бы дело приняло хотя бы минимально агрессивный оборот.

Конечно, я хочу в Европу и все такое. Но, с одной стороны, при этом я очень смутно верю в то, что это все мероприятие действительно даст какие-то результаты, и уж тем более не верю в то, что будет «в Европу» так, как мне бы этого хотелось, с другой – лично для себя я вопрос Европы пытаюсь решать по мере поступления… Грубо говоря, моя хата действительно с краю.

После трех с хвостом лет философии во мне с трудом наскребется что-то, что принято называть «патриотизмом». Я перестала видеть ценность государства в принципе (моральную, я имею в виду), и, если оно чем-то представляется мне, так это трехэтажным сложносочиненным симулякром, который давно уже работает как замкнутая система; такие себе кафкианские канцелярии, имеющие весьма смутное отношение к людям, «ночным сторожем» которых государство вроде как должно быть.

То, что это «мое» государство, в этом деле тоже мало что меняет. Я уже писала об этом как-то: возможно, я когда-нибудь и придумаю такое обоснование тому, почему «национальное» или «государственное» может быть ценностью, но пока я его не вижу.

Что я полагаю как ценности, так это свободу-равенство-братство – «общечеловеческие», они же гуманистические, они же где-то там либеральные ценности, и, пожалуй, настолько, насколько в «революции» речь идет именно о них (а я готова произвести определенную «жертву интеллектом» и поставить в данном конкретном случае знак равенства между «Европой» и «либеральными ценностями») – я готова подтверждать свою причастность к ней. Поэтому мне нравится в Евромайдане, который на Майдане, отсутствие политической символики.

И вместе с тем я готова сказать, что ни под какими оппозиционными лозунгами никогда нельзя терпеть грубый национализм, антисемитизм и гомофобию «свободовцев» и им подобных. И да, мне действительно плевать на национальность, язык и прочие вышиванки, если это хотя бы минимальным образом ущемляет эти вот «общечеловеческие» ценности. Если язык-национальность отстаиваются вместе с ними – молодцы, могу где-то там поддержать – чисто эмоционально, если не рационально. Если же они идут вразрез с общечеловеческими ценностями, то они вообще не могут считаться для меня ценностями.

Далее. Для меня как для недо-философа встает очень интересная дилемма между «массовым обществом» и прочими ужасами «интеллект толпы равен интеллекту самого глупого ее члена» и «гражданской позицией». Я не хочу быть толпой (по крайней мере, интеллектуально, подсознательное желание слиться с массами и сложить с себя ответственность, пожалуй, можно в расчет всерьез не принимать). То, что я не вижу ценности в значительной части того, что полагают ценностью люди на Майдане и не верю в возможность реализации другой части ценностей, в сочетании с этой угрозой должно бы прочно закрепить меня на диване.

С другой стороны, «гражданская позиция». Ответственность перед ценностями как таковыми, какие бы они ни были. Если хотя бы часть ценностей с этими людьми я разделяю, то остаться на диване – значит совершить трусость; и речь уже не о патриотизме или политике, а о (простите, у меня слишком много было экзистенциализма в последнее время) – да, экзистенциировании как таковом; том самом, которое, по Кьеркегору, «мужество осмелиться быть человеком» или, по Сартру, принятие решений и ответственности за них. Страх массовизации все еще остается, я думаю об этом каждый раз, когда на Майдане происходит что-то, развеивающее скуку, хоть что-то действительно вдохновляющее, когда я ловлю себя на этом порыве – но, тем не менее, хотя бы время от времени не появляться там – означает для меня не подтвердить делом именно эти вот «общечеловеческие» ценности, которые я в первую очередь должна реализовывать в себе самой – в принципе не подтвердить тот «проект» себя, или те мои представления о себе, согласно которым я все еще являюсь человеком, способным на какие бы то ни было моральные поступки, а не только ходячим постмодерным ироничным субъектом (при всей привлекательности такого состояния мне все больше приходится признавать, что далеко я с ним не уйду).

С этой точки зрения, кстати, мне абсолютно не нравится идея студенческой забастовки, которую завтра у нас будут обсуждать: я понимаю, что это эффективно с политической точки зрения (наверное), но, поскольку я рассматриваю происходящее с точки зрения того, как я реализую в ней себя как экзистенцию, я считаю, что мух надо отделять от супа, а прекратить функционирование университета означает лишить людей в нем вот этого самого морального выбора: человек, идущий на Майдан, должен осознавать, что это его собственный поступок ради каких-то его ценностей – и, возможно, в ущерб другим ценностям (вроде учебы) – короче говоря, человек должен делать это с осознанием того, что выбор действительно свободный и что он готов принимать ответственность за него, чего не будет, если поступок санкционируют свыше.