структуры и тексты

Поэзия отличается от прозы, как сплетение ветвей отличается от ствола. Ствол – толстый, прямой, растет вверх, ну, понятно. Суть поэзии – в голых ветвях, в структуре, которую плетет поэт, уподобляясь при этом более всего вязальщику (спицами или крючком, кому как нравится). Поэт вяжет структуру, и слова, отдельные из которых могут быть случайными, накладываются на эту структуру, на этот узор, как листья на ветви – конечно, добавляют что-то, зелени там, красок, выразительности – но на самом деле являются второстепенным по отношению к тому, что составляет саму сущность поэзии, то есть, вот этому структурному плетенью. Не знаю уж, ритм, рифма или что-то еще лежит в основе этой структуры, из меня никудышная вязальщица (за этим отправляйтесь к Бродскому, на основе идей которого и развилась эта метафора), но это так.

Люди часто не умеют работать со структурой текстов. В каждом тексте, как и в случае с поэзией, есть, допустим, ветки и листья. Ветки – то, что составляет суть, листья – форма изложения, стиль, художественные детали и все такое. Правильно проанализировав текст, человек извлекает из него целостную структуру – жесткий каркас из ветвей. И может его сохранить себе и, самое главное, передать другим. Человек можешь воспроизвести структуру как ответ на семинаре, а может – обучая кого-то другого.

Большинство людей при работе с текстами (что видно по семинарам) пытаются не извлечь этот каркас из ветвей, а проглотить и прожевать всю листву с них. А потом просто говорят про эту листву, или скорее отплевываются ею, и выходит, что вроде и читали, вроде даже что-то и поняли, но все как-то не связно, не по сути. И уж тем более не могут никого другого научить – а все потому, что не научились отделять ветви от листьев.

Понимание текстов, «коммуникация» с ним и воспроизведение текста на семинаре может происходить так:

- когда ты желаешь установить связь между собой и текстом или между текстом и другим текстом, ты как бы стреляешь из лука в туман, который вокруг тебя, попадаешь в дерево, и вот у тебя есть ты, оно и веревка между вами. Готово, связь между тобой и текстом (или текстом и текстом) установлена, теперь можно просто потихоньку наматывать на руку эту веревку и идти к дереву – развивать мысль;

- в том же тумане можно не стрелять из лука, а как бы осуществлять навигацию по эхолокатору: кидать много мячиков в разные стороны, часто абсолютно хаотично и беспорядочно, чтобы нащупать, где там деревья. Мячики возвращаются (может, не все), ты их ловишь, ориентируешься по звуку, где там дерево, бросаешь тут же дальше – создаешь, в общем, благодаря этим мячикам и эху от них картину происходящего вокруг. Ни одного дерева толком не поймал, даже не увидел, где оно, зато захватил много.

(Впрочем, об обоих этих случаях можно говорить лишь тогда, когда человек на этапе чтения ухватил структуру текста, иначе – смотри выше – будет стоять на месте и плеваться листвой).

интенциональность, осознанность, что делать и кто виноват

«Коперниканский переворот» Канта (идея, что субъект познания активно и творчески воспринимает объект, а не объект сам прыгает ему в глаза-уши-мозг) и интенциональность (сознание всегда есть сознание чего-то) в практическом отношении имеют очень простое и очевидное следствие: человек сам задает свое отношение к ситуации.

Реакция – эмоциональная, интеллектуальная и духовная – порождаемая тем или иным фактом, не является ни однородной, ни однозначно детерминированной, ни неизбежной. Каждому раздражителю из внешнего или внутреннего мира А соответствует не реакция Б, а целый веер реакций – Б1, Б2, Б3, … Бn+1. Большую часть времени человек, конечно же, не выбирает между ними хоть сколько-то сознательно. Заданная предыдущим течением мысли или чувства, взглядами на жизнь, предубеждениями, реакция Б1 очень часто кажется единственно возможной, и другие варианты не то что отметаются, а даже не регистрируются сознанием. В этой очевидности – машинальность нашего существование и отсутствие той самой осознанности.

На самом деле эта работа по выбору производится постоянно, и любопытно – и крайне полезно – хотя бы время от времени исполнять ее «самостоятельно», то есть, более-менее сознательно.

Это как, знаете, тот камень на распутье. Или комната с кучей дверей, на каждой из которых – табличка. Куда идти?

Чаще всего человек прет по тому пути, который по каким-либо причинам является самым легким. Но интенциональность и активность субъекта познания означают, что если человек позволит себе задержаться у камня, он действительно может выбрать направление потока своего сознания. Сосредоточиться ли ему на переживании настоящего или предаться мыслям о прошлом, остаться в хорошем расположении духа или опечалиться, начать тревожиться за будущее или расслабиться – это все выбор. В потоке сознания можно беспомощно бултыхаться, а можно обзавестись веслом и рулить в тот или иной рукав или приток, который, стоит в него повернуть, тут же станет основным руслом – и очень скоро распадется на новое количество вариантов.

Наше сознание постоянно вступает во взаимодействие с некими раздражителями, и реакция на них может казаться очевидной только в силу привычки, уже имеющегося навыка. Для того, чтобы осознать, что дверь не одна, а десяток, нужно хотя бы немного отстраниться, отойти к дальней стене комнаты и поводить взглядом по сторонам. Если это удалось сделать, если удалось избежать машинальной очевидной реакции, стандартного отношения – остальное, в общем, дело техники: выбирайте дверь по вкусу и наслаждайтесь тем миром, который вы сами для себя только что создали.

философия vs академическая философия

Я читала книжку «Античная философия и духовные упражнения» Пьера Адо и думала: как жаль, что нас не заставили прочесть ее где-нибудь в октябре первого года обучения – она бы многое прояснила (или нет, допуская, что все всегда случается своевременно).

Если припомнить выражение, что хорошие книги говорят о том, что мы и так уже знаем, то эта послужила готовой формулировкой того, что я чувствовала давно: что не так с нашей академической философией, чем она отличается от настоящей философии и почему из всего того, что мы изучали, мне всегда были ближе, например, экзистенциалисты или около-религиозная философия – та, которую я для себя определяла как меняющую что-то во мне, в моем взгляде на мир.

(Правда, я поняла еще, что дело абсолютно не в самом по себе философе или течении, а только в нашем с ними взаимодействии и внутренней готовности – или желании – войти в нужный для изменений резонанс, который может случиться и от Гегеля, и от какой-нибудь аналитической философии, если подходить к делу всерьез).

Главная мысль Адо такова, что в античное время философия была, собственно, «духовным упражнением» и была призвана формировать не просто взгляд на мир или знания, а жизнь, ценности, поведение – в общем, менять всю систему бытия человека в мире и с миром, и в этом деле теоретическая часть была важна лишь постольку поскольку была базисом того, что человек должен был по-настоящему понять и исполнить (почти как в буддизме, в общем, где вопрос о создании мира не имеет значения, ибо важно то, что относится к «практической» стороне дела, и сама практика – медитации в буддизме или медитации как размышления и сосредоточения в западной культуре).

Мне близко такое понимание философии: оно объясняет и то, что в ней для себя вижу и хочу брать я сама, и то, почему всякие гегели оставляли меня абсолютно равнодушной, и даже то, чем отличается философия не только от этой нашей истории философии, но и от кухонного философствования, которое тоже направлено на «практику», но при этом не обладает достаточной в том числе и теоретической базой для того, чтобы эту практику полноценно в жизнь воплощать.

Ввиду этого всего академическая философия, или скорее изучение философии, имеет несколько очень важных недостатков.

Первый – это вот то самое, сформулированное у Сэлинджера:

«Мне кажется, все это не так уж меня бы расстроило, если бы хоть один раз - хоть р_а_з_о_к - я от кого-нибудь услышала пусть самый маленький, вежливый, мимолетный намек на то, что знание д_о_л_ж_н_о вести к м_у_д_р_о_с_т_и, а и_н_а_ч_е это просто возмутительная трата времени, и все! Как бы не так! Во всем университете никогда никто и не з_а_и_к_н_е_т_с_я о том, что м_у_д_р_о_с_т_ь - это цель всякого познания. Даже само слово "мудрость" и то почти не упоминается».

Знания ради знания – это как пассажиры в метро где-нибудь в Китае или Индии, когда нужен тот самый полуанекдотический утрамбовщик, своим пузом впихивающий людей в вагон. И никто не скажет о том, что на самом деле тебе вообще можно не спускаться в метро, потому что у тебя есть, например, велосипед – или же ты и вовсе можешь пойти пешком, подышав свежим воздухом и насладившись красивыми видами, а не пытаясь впихнуть в свою голову как можно больше имен, дат и бессвязных философских концептов. 

Философия (пусть даже академическая) в идеале должна показывать путь, учить человека ходить или пользоваться велосипедом, а вместо этого чаще всего человек начинает утрамбовывать в свою голову китайцев.

(Хотя, нельзя не признать, что и академическая философия все-таки работает как указатель дороги – другое дело, что куда хуже, чем могла бы, и совсем не говорит о том, что на самом деле она должна делать именно это, а не что-то другое).

Второй недостаток тот, что, если даже каким-то образом студент хотя бы интуитивно понимает, для чего ему нужны получаемые знания – он с трудом может отследить свой прогресс и увидеть результат. Даже если ты знаешь, куда идешь, то едва ли можешь понять, как и какими темпами.

Дело обстоит точно так же, как с физическими упражнениями. Я вот, например, смогла заниматься зарядкой только где-то на первом курсе универа: именно тогда я с удивлением обнаружила, что, если я регулярно отжимаюсь на тех занятиях, до которых дохожу, на следующих я могу отжиматься уже больше; до этого то, что, занимаясь спортом, человек действительно что-то тренирует и улучшает в себе, казалось мне информацией абсолютно умозрительной и не имеющей ко мне непосредственного отношения.

С мозгами все так же, но отследить прогресс в нашем деле почти невозможно: да, я могу к четвертому курсу заметить, что мне стало легче писать и читать тексты, но это произойдет уже исключительно пост-фактум, никакого постепенного роста, никакого наращивания темпов или умений, просто ты входишь в это дело (поступаешь в универ) и выходишь: если так и не понял, зачем эти знания нужны – академической воблой, или – если понял – либо с целым комплексом психологических и духовных проблем, либо чуть более просветленным (в зависимости от того, теми ли упражнениями занимался и не надорвал ли пару мышц – но вообще обычно и то, и другое поставляется в комплекте, потому что не надорвать себе ничего при отсутствии тренеров и регулярных сознательных упражнений просто невозможно).

Если с первым недостатком еще можно хоть как-то пробовать бороться, то здесь остается только смириться (расслабиться и получать удовольствие). И продолжать упражняться, конечно.

Медитация призвана восстанавливать в системе прозрачность, симметрию и гармонию – настройки, которые являются дефолтными, но постоянно сбиваются в процессе эксплуатации прежде всего по вине пользователя, который не выполняет технику безопасности в агрессивной загрязненной среде.

Этот уровень функционирования является средним, промежуточным между какофонией эмпирического эго и Абсолютом глубинного я (я есть Брахман), в котором Я это уже Все. Как любой трансферный уровень, прослойка между тем и этим, это уровень наибольшей динамики, внесения изменений, гармонизации и настройки.

Сосуд, который вмещает истинное Я и который является не только нашим телом, но и нашей личностью, на самом деле прозрачен. Свет, цвет и ветер проходят сквозь него в обе стороны, циркулируют между Я и Всем, и эта сообщаемость как раз и обеспечивает узнавание: Я узнает себя во Всем и таким образом осознает себя, осознает свою истинную природу и сущность. Эти потоки ветра и света – это и есть, собственно, та энергия, с которой работает в том числе йога, на уравновешивание которой – в статике – направлены поза лотоса и ей подобные. Когда система замкнута и разомкнута там, где ей полагается, то это что-то вроде электрической цепи – ток течет, лампочка включается и система обретает свою прозрачность, мир проникает в нас – хотя бы даже звуками, криками детей на площадке под оком, хлопаньем крыльев голубей, музыкой у соседей сверху, светом под закрытые веки, и, прозрачные, мы осознаем – или, вернее, ощущаем – себя частью этой большей, всеобщей системы, мира, и таким образом приоткрываем дверь к абсолютной полноте, к единству Я и Все, которое никогда никуда на самом деле не девается, не прерывается – просто перестает быть очевидным, когда сосуд замутнен.