чужая душа - потемки (или да)

Как бы мы ни старались передать другому свой опыт, это невозможно, ибо истина всегда существует двумя способами: как знание про эту истину и как ее понимание и переживание (как истина, если угодно, экзистенциальная). Такова же истина о том, что люди отличаются от тебя: ты можешь знать об этом, но не поймешь по-настоящему до тех пор, пока не испытаешь хотя бы один раз потрясение от того, что человек рядом имеет совсем другой набор очевидного и само собой разумеющегося, чем ты. После этого понимания мир становится местом куда более печальным, одиноким и увлекательным, чем был до того.

Люди часто недооценивают степень непроницаемости чужого сознания. Они «судят по себе», и открытие того, что Другой функционирует иначе, может стать неприятным шоком. Но мысль (истина) о подобии и единообразии людей на самом деле имеет корни более глубокие, чем мысль (истина) об их различии. Мы интуитивно чувствуем ту первооснову, самый глубинный слой нашего бытия, в котором мы неразличны (в котором вообще нет различий), и пытаемся действовать согласно этому интуитивному пониманию. Но мы упускаем из вида два слоя стекла, каждое из которых обычно не слишком чистое, наши сосуды (тела-личности-эго), отделяющие друг от друга два глубинных «я», которые не имеют различий ни друг с другом, ни с миром. Люди толкаются друг о друга этими стенками, трутся стеклом, зачастую издавая весьма неприятный скрежет, и редко способны понять другого или по-настоящему дать понять себя.

И все же прозреть в Другом Я и в Я – Другого – это один из самых прямых путей к просветлению, первая ступенька к Бытию как таковому, и именно поэтому многие люди, не отдающие себе отчета в этом и не задумывающиеся ни о каком там бытии, связывают свое счастье с другими людьми. В таком случае, впрочем, они считают, что счастье – в людях и не идут дальше, к пониманию того, что полноценная коммуникация – это как бы предварительный просмотр, глазок, в который можно подсмотреть бытие как таковое, первая ступенька длиннющей лестницы.

Коммуникация не разрушает эти стенки, но для начала она дает понять, что за твоим стеклом – такое же человеческое существо (то есть в принципе что-то, подобное тебе). Переживание непроницаемости чужого сознания, его тайны – это одна из таблеток против солипсизма. В любви люди учатся протирать в налете и грязи на стекле маленькие окошечки, обернутые к такому же окошечку другого. Чем счастливее любящие, тем шире это окошко, эта лазейка чистоты и прозрачности, позволяющая заглянуть сквозь два стекла и увидеть, что за ними – по обе стороны – одно. Любовь, впрочем, как и счастье – это состояние, а не чувство, это прозрение, минута ясности, которая может повторяться, но не может длиться беспрерывно и вечно, и к тому, чтобы окошки не затягивались грязью, вновь и вновь приходится прикладывать усилия.

Дружба не дает таких просветлений, она – «длинный путь» герменевтики, которой подвергается не само бытие, но текст (в данном случае – общение, и преимущественно вербальное). Друзья перестукиваются через свои стенки, и вполне может оказаться, что каждый из них сидит в своей китайской комнате и выдает на чужой запрос совсем не то, что надо бы; или же что точки и тире азбуки Морзе в розданным им букварям соответствуют совсем другим звукам и буквам; так чаще всего и оказывается, но, если любовь – это состояние, то дружба – процесс, в котором – пусть и не всегда успешные – попытки трансцендентировать Я и постичь сознание Другого являются постоянным, упорным трудом, который также должен вести к прикосновению к бытию.

В этом смысле верен третий член силлогизма «не согрешишь – не спасешься»: только превзойдя нерефлексивное представление об одинаковости, вкусив яблоко познания разделения и инаковости другого человеческого существа, есть шанс когда-нибудь прийти к настоящему пониманию с ним подобия и единства.  

Когда не спишь ночь, к утру от тебя остаются одни рефлексы. Полное отупение, или, скорее, притупление (как затупляется нож) эмоций; мысли – как перекати-поле в огромном белом помещении чисто выметенного арт-центра, из которого только-только вывезли картины; и в холодном утреннем свете это все как сатори, просветление (ибо важен сам по себе этот свет), осознанность (ибо происходящее с тобой лишь регистрируется) – ничего лишнего, ничего, что не могло бы быть отфильтровано этой небесной белизной – и никакого тебя, в общем, тоже.

В это (пред)рассветное безвременье в самом начале нового дня свет принадлежит не солнцу, а самому пространству, лишен цвета и тепла – он пребывает в своей чистоте. Это пограничное состояние, когда в резонанс входят пустой белый мир и пустая прозрачная голова, пожалуй, единственно возможная иллюстрация лимба – или нирваны (впрочем, и то, и другое, как и сам свет – состояния, лишенные всего, не имеющие ни сущности, ни атрибутов – и таким образом, конечно, и различия).

Коммуникация и творчество: (де)сублимируй это

Лу Саломе, занявшись психоанализом, советовала Рильке не прибегать к нему, иначе он не сможет писать (тут все очевидно).

Есть два варианта продуктивного взаимодействия с собственным опытом – сублимировать, сконцентрировать его в произведение искусства или же развернуть и проанализировать в процессе коммуникации (формами которой являются и сам психоанализ, и, например, написание поста в бложик).

Можно было бы воспользоваться дильтеевской терминологией и сказать, что творчество – это понимание (хотя скорее все же «выражение»), а коммуникация – объяснение. У Дильтея понимание – процесс опосредованного некими внешними выражениями, в том числе текстом, проникновения в другое сознание. Творец, создавая что-то, так же – при помощи собственного произведения – проникает в собственное сознание; «выражение» –  сотворение чего-то – это способ вести диалог сам с собой. По Коллингвуду, настоящее искусство рождается, когда процесс творчества для творца является одновременно самопознанием.

Искусство не существует без оригинальности, а диалог с собой просто не может полноценно состояться на поверхностном уровне. Волей-неволей творец должен сконцентрировать свои эмоции, выбрать из их спектра те, что являются наиболее индивидуальными, полнее всего выражающими его «Я» – и именно из них делать острие атаки. Эмоции должны быть преобразованы в творение максимально индивидуализированное, личностное, и тогда творец познает что-то в себе, а творение найдет у публики отклик в духе «я никогда об этом не думал, но так оно и есть» – публика обнаружит для себя (и в себе) нечто, что раньше было сокрыто.

В коммуникации все происходит с точностью до наоборот. Если в творчестве автору хочется/нужно выразить себя, то для успешной коммуникации нужно, чтобы его поняли. Для того, чтобы сделать свои мысли и чувства доступными собеседнику, их приходится выражать в форме, тяготеющей к максимальному обобщению (почти научности). Растерянность, страх, любовь, боль – это все ярлыки, которые люди навешивают на мешочки с зачастую совершенно разным содержимым; но в диалоге невозможно, как в творчестве, просто распахнуть свой мешочек и дать собеседнику засунуть в него нос. Можно лишь обменяться ярлыками, и от того, насколько точно ярлык подобран (то есть, насколько слово для обозначения чувства или мысли есть унифицированный термин) зависит то, насколько хорошо тебя поймут.

В диалоге носитель опыта ищет в нем не индивидуальное, а, напротив, черты фамильного сходства, обобщает, оставляет за скобками «ненужное» (невыразимое – то есть, самое важное), приводит к общему знаменателю. Это позволяет передать чувство – но при этом уничтожает его подлинную суть, заменяя ее более-менее удачными (и чем более удачными, тем более безликими) формулировками.

Коммуникация или пост в блоге (как и психоанализ) терапевтичны потому, что, превращая чувство в дискурс, они забирают у него то, что делает его чувством – его заряд, накал, неповторимость, сложность, многогранность.

Очевидно, что собственно опыт (чувство) всегда несоизмеримо больше, чем слово, его обозначающее. Художественный текст (особенно поэзия), картина или музыка способны если и не передать эту полноту (что в принципе невозможно, ибо люди не проникают в сознание автора, а лишь ищут в себе созвучный опыт), то хотя бы намекнуть на нее.

Не-художественное выражение чувств всегда делает их банальными. Чувство, превращенное в слово, становится пустым, оно уже не переживается, не воспринимается, как свое – и чем адекватнее выбранное слово, чем точнее и «научнее» проведен анализ, тем это вернее. В творчестве чувство связано с диалектикой имманентного/трансцендентного (самое глубинное и личное в результате оказывается универсальным, способным задеть очень многих), в коммуникации же чувство попросту отчуждается, объективируется и становится недоступным своему субъекту; слово теряет связь с реальностью и заменяет ее. У человека остается не настоящая растерянность (страх, боль, любовь), а разложенная на составные, выхолощенная, объективированная «растерянность» (страх, боль, любовь), о которой можно говорить, но которую уже невозможно переживать.

В общем, ребята с Дао, выраженным словами, порешали этот вопрос уже давным-давно, и говорить об этом (да еще и так долго) есть смысл только затем, чтобы напомнить (в том числе себе), что эти две формы работы с мыслями и чувствами плохо сосуществуют друг с другом. Если ты подвергаешь себя «психоанализу», нечего потом пенять, что не можешь творить, а, творя, уж не обессудь, если просто так взять избавиться от опыта не удастся.

структуры и тексты

Поэзия отличается от прозы, как сплетение ветвей отличается от ствола. Ствол – толстый, прямой, растет вверх, ну, понятно. Суть поэзии – в голых ветвях, в структуре, которую плетет поэт, уподобляясь при этом более всего вязальщику (спицами или крючком, кому как нравится). Поэт вяжет структуру, и слова, отдельные из которых могут быть случайными, накладываются на эту структуру, на этот узор, как листья на ветви – конечно, добавляют что-то, зелени там, красок, выразительности – но на самом деле являются второстепенным по отношению к тому, что составляет саму сущность поэзии, то есть, вот этому структурному плетенью. Не знаю уж, ритм, рифма или что-то еще лежит в основе этой структуры, из меня никудышная вязальщица (за этим отправляйтесь к Бродскому, на основе идей которого и развилась эта метафора), но это так.

Люди часто не умеют работать со структурой текстов. В каждом тексте, как и в случае с поэзией, есть, допустим, ветки и листья. Ветки – то, что составляет суть, листья – форма изложения, стиль, художественные детали и все такое. Правильно проанализировав текст, человек извлекает из него целостную структуру – жесткий каркас из ветвей. И может его сохранить себе и, самое главное, передать другим. Человек можешь воспроизвести структуру как ответ на семинаре, а может – обучая кого-то другого.

Большинство людей при работе с текстами (что видно по семинарам) пытаются не извлечь этот каркас из ветвей, а проглотить и прожевать всю листву с них. А потом просто говорят про эту листву, или скорее отплевываются ею, и выходит, что вроде и читали, вроде даже что-то и поняли, но все как-то не связно, не по сути. И уж тем более не могут никого другого научить – а все потому, что не научились отделять ветви от листьев.

Понимание текстов, «коммуникация» с ним и воспроизведение текста на семинаре может происходить так:

- когда ты желаешь установить связь между собой и текстом или между текстом и другим текстом, ты как бы стреляешь из лука в туман, который вокруг тебя, попадаешь в дерево, и вот у тебя есть ты, оно и веревка между вами. Готово, связь между тобой и текстом (или текстом и текстом) установлена, теперь можно просто потихоньку наматывать на руку эту веревку и идти к дереву – развивать мысль;

- в том же тумане можно не стрелять из лука, а как бы осуществлять навигацию по эхолокатору: кидать много мячиков в разные стороны, часто абсолютно хаотично и беспорядочно, чтобы нащупать, где там деревья. Мячики возвращаются (может, не все), ты их ловишь, ориентируешься по звуку, где там дерево, бросаешь тут же дальше – создаешь, в общем, благодаря этим мячикам и эху от них картину происходящего вокруг. Ни одного дерева толком не поймал, даже не увидел, где оно, зато захватил много.

(Впрочем, об обоих этих случаях можно говорить лишь тогда, когда человек на этапе чтения ухватил структуру текста, иначе – смотри выше – будет стоять на месте и плеваться листвой).

интенциональность, осознанность, что делать и кто виноват

«Коперниканский переворот» Канта (идея, что субъект познания активно и творчески воспринимает объект, а не объект сам прыгает ему в глаза-уши-мозг) и интенциональность (сознание всегда есть сознание чего-то) в практическом отношении имеют очень простое и очевидное следствие: человек сам задает свое отношение к ситуации.

Реакция – эмоциональная, интеллектуальная и духовная – порождаемая тем или иным фактом, не является ни однородной, ни однозначно детерминированной, ни неизбежной. Каждому раздражителю из внешнего или внутреннего мира А соответствует не реакция Б, а целый веер реакций – Б1, Б2, Б3, … Бn+1. Большую часть времени человек, конечно же, не выбирает между ними хоть сколько-то сознательно. Заданная предыдущим течением мысли или чувства, взглядами на жизнь, предубеждениями, реакция Б1 очень часто кажется единственно возможной, и другие варианты не то что отметаются, а даже не регистрируются сознанием. В этой очевидности – машинальность нашего существование и отсутствие той самой осознанности.

На самом деле эта работа по выбору производится постоянно, и любопытно – и крайне полезно – хотя бы время от времени исполнять ее «самостоятельно», то есть, более-менее сознательно.

Это как, знаете, тот камень на распутье. Или комната с кучей дверей, на каждой из которых – табличка. Куда идти?

Чаще всего человек прет по тому пути, который по каким-либо причинам является самым легким. Но интенциональность и активность субъекта познания означают, что если человек позволит себе задержаться у камня, он действительно может выбрать направление потока своего сознания. Сосредоточиться ли ему на переживании настоящего или предаться мыслям о прошлом, остаться в хорошем расположении духа или опечалиться, начать тревожиться за будущее или расслабиться – это все выбор. В потоке сознания можно беспомощно бултыхаться, а можно обзавестись веслом и рулить в тот или иной рукав или приток, который, стоит в него повернуть, тут же станет основным руслом – и очень скоро распадется на новое количество вариантов.

Наше сознание постоянно вступает во взаимодействие с некими раздражителями, и реакция на них может казаться очевидной только в силу привычки, уже имеющегося навыка. Для того, чтобы осознать, что дверь не одна, а десяток, нужно хотя бы немного отстраниться, отойти к дальней стене комнаты и поводить взглядом по сторонам. Если это удалось сделать, если удалось избежать машинальной очевидной реакции, стандартного отношения – остальное, в общем, дело техники: выбирайте дверь по вкусу и наслаждайтесь тем миром, который вы сами для себя только что создали.